Шедевры мировой поэзии - Из классической китайской поэзии (чит.А.Парра,Д.Писаренко,Н.Трифилов) реж.Е.Резникова. запись 1988 г.

 
Код для вставки на сайт или в блог (HTML)

ИЗ КЛАССИЧЕСКОЙ КИТАЙСКОЙ ПОЭЗИИ
(из серии «Шедевры мировой поэзии»)


Сторона 1—23.53

ЖУАНЬ ЦЗИ (210 — 263)
Перевод В. Рогова
Д. Писаренко
ТАО ЮАНЬМИН (365 — 427)
Перевод Л, Эйдлина
А. Парра
СЕ ТЯО (464 — 499)
Перевод В. Рогова
Н. Трифилов
ЮЙ СИНЬ (513 — 581)
Перевод Л. Эйдлина
Н. Трифилов
ЧЭНЬ ЦЗЫАН (661 —702)
Перевод В. Рогова
Д. Писаренко
ХЭ ЧЖИЧЖАН (659 – 744)
Перевод Л. Эйдлина
А. Парра
МЭН ХАОЖАНЬ (689-740)
Перевод Л. Эйдлина
И. Трифилов
ВАН ВЭЙ (701 —761)
Перевод Ар к. Штейнберга А. Парра
ЛИ БО (701 — 762)
Переводы А. Гитовича, В. Алексеева
Д. Писаренко

Сторона 2 — 25.03
ГАО ШИ (702—765)
Перевод Л. Эйдлина
Н. Трифилов
ДУ ФУ (712 — 770)
Перевод А. Гитовича
А. Парра
МЭН ЦЗЯО (751 -814)
Перевод Л. Эйдлина
Д. Писаренко
ЧЖАН ЦЗИ (768 - 830)
Перевод Л. Эйдлина
Н. Трифилов
ЧЖАН СЮЙ (VIII век)
Перевод Л. Эйдлина
Д. Писаренко
ЛЮ ЦЗУНЪЮАНЬ (773—819)
ЛЮ ЮЙСИ (772 — 842)
Переводы Л. Эйдлина
Н. Трифилов
БО ЦЗЮЙИ (772— 846)
Перевод Л. Эйдлина
А. Парра
ЮАНЬ ЧЖЭНЬ (779 — 831)
Перевод А. Сергеева
Н. Трифилов
ДУ МУ (803 — 852)
Перевод А. Сергеева
Д. Писаренко
ЛИ ШАНЪИНЬ (813 — 858)
ВАН АНЬШИ (1021 — 1086)
Переводы А. Сергеева
Н. Трифилов
СУ ШИ (1037— 1101)
ПереводыЕ. Витковского, М. Басманова
Н. Трифилов
ЛУ Ю (1125— 1210)
Перевод В. Тихомирова
А. Парра

Звучит старинная китайская мушка
Составитель И. Смирнов
Режиссер Е. Резникова
Звукорежиссер Л. Должников
Редактор Т. Тарновская


На этой пластинке звучат ста¬ринные китайские стихотворения, Почти десять столетий, множество поэтов, но и по времени, и по объему это лишь тончайший срез с двухтысячелетнего древа китай¬ской поэзии, корни которого ухо¬дят в баснословную толщу веков. Любителям поэзии известна, види¬мо, «Книга песен» — древнейший свод народных китайских стихов, составленный в VI — V веках до н. э. из произведений еще более древних. Протянувшаяся от «Кни¬ги песен» нить традиции без суще¬ственных обрывов достигнет XIX века...
Тысячи поэтов, эпохи расцвета поэзии и эпохи ее упадка, бес¬счетное множество стихотворений, армия любителей и знатоков, по¬стигших до тонкостей искусство стихосложения, умело критикую¬щих, составляющих антологии и пишущих предисловия, уместились в эти столетия. Поэзия воплотила с наибольшей полнотой главные свойства китайской культуры, сформировавшейся под противоре¬чивым влиянием двух философ¬ских доктрин — конфуцианства даосизма, которые вместе с пришедшим из Индии буддизмом и предопредилили миросозерцание сред¬невекового китайского поэта. Как правоверный конфуцианец китайский поэт стремился к госу¬дарственной деятельности — на этом поприще он мог воплотить в жизнь идеал благородного мужа, который борется со злом, несет в мир свет добра и истины, настав¬ляет правителя. Столь же право¬верный даос, он рвался прочь от столь желанной службы, жаждал обрести покой на лоне природы а иногда и приобщиться к соблаз¬нительному миру буддийских ил¬люзий. Все это уживалось и в ха¬рактере его и в поэзии с подку¬пающей естественностью, правда, не лишенной душевных терзаний. Поэтому так часто соседствуют в стихах сетования государственно¬го мужа, чьи дарования не нахо¬дят применения, с жалобами поэ¬та-чиновника на тяготы службы, поэтому придворные завидуют от¬шельникам в горах, а отшельники стремятся ко двору.

У каждого народа и во все вре¬мена поэзия говорит об одном и том же. Но понять общечелове¬ческую ее суть можно, только пре¬одолев чуждый нам стиховой ук¬лад, глубоко национальный и по¬этому с трудом постигаемый чело¬веком, который воспитан в иной культурной среде, человеком, чье сознание сковано предрассудками и предубеждениями.
Русская поэзия входит в нашу жизнь волшебным звучанием сти¬хотворных строк еще задолго до того, как мы научаемся разбирать буквы. «У лукоморья дуб зеле¬ный...», «Жил на свете рыцарь бедный, молчаливый и простой», «Белеет парус одинокий...» — кому из нас не памятен произносящий эти стихи родной голос матери или бабушки... Звуковой образ поэзии сопутствует нам и в зре¬лые годы, всегда, пожалуй, опе¬режая чисто умственное усилие к постижению поэтического смысла.
Для китайских стихов неизмери¬мо существеннее их зрительный образ, та живописная картина, ко¬торую иероглифы — не только оз¬начающие, но отчасти изображаю¬щие понятие — являют глазу. Ко¬нечно, китайское стихотворение не вовсе немо — его можно произне¬сти, вернее, проскандировать, по¬вторяя мелодический рисунок строки, однако понять его «на слух»— дело весьма и весьма затруднительное, ибо язык класси¬ческой поэзии радикально отлича¬ется от разговорной речи.
Не только внешняя красота иероглифического текста заставля¬ла китайца – любителя поэзии созерцать начертанное рукой мастера-каллиграфа. Он
прекрасно знал» что «строка кончается, а мысль безгранична». По¬стижение бездонных глубин смы¬сла всегда оставалось главной це¬лью читателя, и достичь ее мог только истинный знаток поэзии, способный проникнуть в поэтиче¬ское «Зазеркалье» — миновать, не обманувшись ее простотой, внеш¬нюю, непритязательную форму ки¬тайского стихотворения, постичь его традиционную символику.
Китайский поэт постоянно вел диалог со своими предшественни¬ками, и читатель обязан был безо¬шибочно распознать все голоса, звучащие в стихотворении, разга¬дать все цитаты, намеки, ассо¬циации, и не только очевидные, поверхностные, так сказать сло¬весные, но и внутренние, смысло¬вые.
Стихотворение — это след по¬стоянно меняющейся реальности,
знак ее бесконечности и неисчер¬паемости, реальности, и скрытой и явленной одновременно, символ всей полноты бытия — невоплотимой и воплощенной на ограничен¬ном пространстве стиха. Как вся¬кий поэт ощущал себя вписанным в бесконечный ряд предшественни¬ков и потомков, так и каждое стихотворение воспринималось как фрагмент длящейся от веку поэ¬тической исповеди — постоянных усилий выразить стихию творче¬ских метаморфоз бытия. Вне это¬го ряда поэт переставал быть поэ¬том, а стихотворение не восприни¬малось вне контекста традиции. Поэтому сама по себе конкрет¬ность биографической детали или жизненной ситуации были незна¬чимы, они обретали достоверность только в своей проекции на типо¬вую биографию и типовую ситуа¬цию, создавая так необходимый творческому акту перепад напря¬жения между индивидуальным и всеобщим.
Однообразие китайских стихов только кажущееся. Вторя друг другу, говорят поэты о печали в разлуке и о луне в ночном небе, о бескрайних далях, открываю¬щихся взору, о мимолетности вес¬ны и о прекрасной осени. Всегда конкретны детали и всегда под¬линны чувства, но вместе с тем почти никогда нет в стихотворе¬нии плоского жизнеподобия, а в чувствах — ложного психологиз¬ма. Всегда помнит китайский поэт, что этот пейзаж уже созерцали поэты до него, и памятны ему с детства их строки и их чувства, и переживает он скорее не ту красоту, что открывается его взо¬ру, а ту, что воплощена в вели¬ких стихах, а горести и печаля поэтов прошлого заставляют его печалиться сильнее, чем собственные житейские невзгоды... Ни один китайский поэт не воспринимал прошлое как нечто отжившее, мертвое. Древнее существовало рядом и служило всег¬дашней и непреложной мерой се¬годняшнего, оно звало к повторению и в этом повторении находил поэт и вдохновение, и пример, и образец. Не слепое повторение копииста, а творческое стремление к идеалу одухотворяло лучших ки¬тайских поэтов.
Так веками, обращая взор свой к истокам, чтобы прозреть совре¬менное, а порой и предвидеть будущее, обретала китайская поэзия ту силу, которая во всей полноте реализовалась в эпоху Тан (6I8— 907) в целой плеяде поэтов, еди¬нодушно признаваемых критиками величайшими поэтическими гения¬ми Китая. Никогда дотоле не бы¬ли стихи такими прозрачными, лишенными малейшего украша¬тельства — «пресными», как гово¬рили китайцы. И никогда под внешне непритязательными покро¬вами не билась такая напряжен¬ная мысль, рвущаяся к самым по¬таенным смыслам. Не случайно тайские поэты на нашей пластин¬ке в большинстве. Это предпочте¬ние оправданно: Мэн Хаожань, Ван Вэй, Ли Бо, Ду Фу, Бо Цэюйи составляют славу китайской поэзии.
Мы рассказали о том, что из¬вестно, может быть, не всем лю¬бителям китайской поэзии. Стихи, которые звучат на нашей пластинке, доскажут остальное — то об¬щечеловеческое, что непременно присутствует в великой поэзии и делает ее вопреки возрасту совре¬менной.

Трудная задача стояла перед актерами. У нас вовсе отсутствует традиция чтения китайской поэ¬зии. Некоторая монотонность голо¬соведения должна, как представ¬ляется, отразить «пресность», «неукрашенность» внешней формы китайского стихотворения, перене¬сти акцент на глубинный символизм поэтических образов. Навер¬ное, возможен и другой путь - и в оригинале допускают китай¬ские стихи самые разные прочте¬ния.
Илья Смирнов