Кассиль Л - Рассказ про Новый год (Кондуит и Швамбрания, чит. М.Яншин, зап. 1947)

 
Код для вставки на сайт или в блог (HTML)
_______

Фрагмент автобиографической повести Льва Кассиля "Кондуит и Швамбрания", который исполняет Михаил Яншин:


Кончался 1916 год, шли каникулы. Настало 31 декабря. К ночи родители наши ушли встречать Новый год к знакомым. Мама перед уходом долго объясняла нам, что "Новый год - это совершенно не детский праздник и надо лечь спать в десять часов, как всегда..." Оська, прогудев отходный, отбыл в ночную Швамбранию.
А ко мне пришел в гости мой товарищ - одноклассник Гришка Федоров. Мы с ним долго щелкали орехи, играли в лото, потом от нечего делать удили рыб в папином аквариуме. В конце концов все это нам наскучило. Мы потушили свет в комнате, сели у окна и, продышав на замерзшем стекле круглые глазки, стали смотреть на улицу.
Светила луна, глухие синеватые тени лежали на снегу. Воздух был полон пересыпчатого блеска, и улица наша показалась нам необыкновенно прекрасной.
- Идем погуляем, - предложил Гришка. Но, как вестно, выходить на улицу после семи часов в декабре гимназистам строго-настрого запрещалось. И наш надзиратель Цезарь Карпович, грубый и придирчивый немец, тот самый, что был прозван нами Цап-Царапычем, выходил вечерами специально на охоту, рыскал по улицам и ловил зазевавшихся гимназистов.
Я сразу представил себе, как он вынырнет -за угла, сверкая золотыми пуговицами с накладными двуглавыми орлами, и закричит:
"Тихо! Фамилия? Стоять столбом!.. Балда!" Такая встреча ничего доброго не предвещала. Четверка в поведении, часа четыре без обеда в пустом классе. А быть может, еще какой-нибудь новогодний подарок. Цап-Царапыч был щедр по этой части.
- Ничего, - сказал Гришка Федоров, - он где-нибудь сейчас сам Новый год встречает. Сидит, небось, уписывает.
Долго уговаривать меня не пришлось. Мы надели шинели и выскочили на улицу.
Недалеко от нашего дома, на Брехаловке, помещались номера для приезжающих и ресторан "Везувий". В этот вечер "Везувий" казался огнедышащим. Окна его вергали потоки света, земля под ним дрожала от пляса, как при землетрясении.
У коновязи перед номерами стояли нарядные высокие санки с бархатным сиденьем и лисьей полостью, на железном фигурном ходу с подрезами. В лакированные гнутые оглобли с металлическими наконечниками был впряжен высокий жеребец серебристо-серой масти в яблоках. Это был знаменитый иноходец Гамбит, лучший рысак в городе. Мы сразу узнали и коня и самый выезд. Он принадлежал богачу Карлу Цван-цигу. "ТПРУ" ПО-НЕМЕЦКИ?..
И тут мне в голову пришла отчаянная затея.
- Гришка, - сказал я, сам робея от собственной дерзости, - Гришка, давай прокатимся. Цванциг не скоро выйдет. А мы только доедем вон дотуда и кругом церкви и опять сюда. А я умею править вожжами.
Гришку не надо было долго уговаривать. И через минуту мы уже отвязали Гамбита, влезли на высокое бархатное сиденье санок и запахнули пушистую полость.
Я взял в руки плотные, тяжелые вожжи, по-возчичьи чмокнул губами и, откашлявшись, пронес басом:
- Но! Двигай!.. Поехали!..
Гамбит оглянулся, покосился на меня своим крупным глазом и пренебрежительно отвернулся. Мне даже показалось, что он пожал плечами, если это только вообще случается у лошадей.
- Он, наверно, только по-немецки знает, - сказал Гришка и громко закричал:
- Эй, фортнаус!
Но и это не подействовало на Гамбита. Тогда я с размаху ударил его по спине скрученными вожжами. В ту же секунду меня отбросило назад, и, если бы не Гришка, поймавший меня за хлястик шинели, я бы вылетел санок. Гамбит прянул вперед и пошел. Он не понес - он шел своей обычной широкой и в то же время частой иноходью. Я крепко держал вожжи, и мы мчались по пустынной улице. Эх, жаль, что никто наших не видит нас!
- Знаешь, Гриша, - предложил я, - давай заедем за Степкой Гаврей, он тут за углом живет, мы успеем.
Я натянул правую вожжу. Гамбит послушно свернул за угол. Вот домик, в котором живет Степка.
- Стой, приехали. Тпру!
Но Гамбит не остановился. Как я ни натягивал вожжи, иноходец мчал нас дальше, и через минуту домик Степки Гаври остался далеко позади.
- Знаешь что, Гришка? - сказал я. - Лучше не надо Степки, он, знаешь, дразниться будет только... Лучше Лабанду захватим, он вон где живет.
Я уже заранее намотал на руку вожжи и что есть силы уперся в передок саней.
Но Гамбит не остановился и у Лабанды. Меня стала забирать нешуточная тревога.
- Гришка, а как он вообще останавливается?.. Тут, кажется, Гришка понял, в чем дело.
- Тпру, стой! - что есть силы закричал он, и мы стали тянуть вожжи в четыре руки.
Но могучий иноходец не обращал внимания на наши крики и на рывки вожжей, шел все быстрее и быстрее, таща нас по пустым улицам.
- Не понимает, наверно, по-нашему! - с ужасом сказал Гришка. - А кто знает, как будет "тпру" по-немецки! Мы это не учили. Он теперь нас с тобой, Лелька, без конца возить будет.
- Не надо ехать больше! Тпру!.. Стой, довольно! - кричали мы с Гришкой.
Но Гамбит упрямо вымахивал вдоль по ночной улице.
ЛОШАДИНОЕ СЛОВО
Я стал припоминать все вестные мне обращения к лошадям, все лошадиные слова, которые только знал по книжкам.
- Тпру, тпру! Стой, ми-ла-ай!.. Не балуй, касатик!
Но, как назло, на ум лезли все какие-то выражения былинного склада; "Ах ты, волчья сыть, травяной мешок", или совсем погонятельные слова, вроде; "Эй, шевелись... Поди-берегись!.. Ну, мертвая!.. Эх, распошел!.." Использовав все вестные мне лошадиные слова, я перешел на верблюжий язык.
- Тратрр, тр.. чок, чок! - вопил я, как кричат обычно погонщики верблюдов.
Но Гамбит не понимал и по-верблюжьи.
- Цоб-цобе, цоб-цобе! - хрипел я, вспомнив, как кричат чумаки своим волам.
Не помогло и "цоб-цобе"...
На Троицкой церкви ударил колокол. Один раз, другой, третий... Двенадцать раз ударил колокол.
Значит, мы уже въехали в Новый год. Что же нам, веки вечные так ездить?! Когда же остановится этот неутомимый иноходец?!
Таинственно светила луна. Зловещей показалась мне тишина безлюдных улиц, на которых только что один год сменил другой... Неужели же мы на веки обречены мчаться вот так?.. Мне стало совсем не по себе.
И вдруг -за угла блеснули в лунном свете два ряда начищенных медных пуговиц, и мы увидели Цап-Царапыча. Гамбит мчался прямо на него.
И я со страху выронил вожжи.
- Тихо! Что за крик? Как фамилия? Стоять столбом, балда! - вгливо прокричал Цап-Царапыч. И проошло чудо. Гамбит стал как вкопанный. С НОВЫМ СЧАСТЬЕМ!
Мы мигом соскочили с санок, обежали с двух сторон нашего иноходца и, приблившись к надзирателю, вежливо, щепотью ухватив лакированные козырьки фуражек, обнажили свои буйные головы и нко поклонились Цап-Царапычу.
- Добрый вечер, Цап... Цезарь Карпыч! - хором пронесли мы. - С Новым годом вас, Цезарь Карпыч, с новым счастьем!
Цап-Царапыч не спеша вынул пенсне футляра, который он достал кармана, и утвердил стекла на носу.
- А-а-а! - обрадовался он. - Два друга. Узнаю! Прекрасно! Прелестно! Отлично! Превосходно! Вот мы и запишем обоих. - Цап-Царапыч вынул внутреннего кармана своей шубы знаменитую записную книжечку. - Обоих запишем, и того и другого. И оба они у нас посидят после каникул по окончании уроков в классе, без обеда, по четыре часа: один четыре часа, и другой - четыре. С Новым годом, дети, с новым счастьем!
Тут взгляд Цап-Царапыча упал на наш выезд.
- Позвольте, дети, - протянул надзиратель, - а вы попросили у господина Цванцига разрешения кататься на его санках? Что?
Мы оба вперебой стали уверять надзирателя, что Цванциг сам попросил нас покататься, чтобы Гамбит разогрелся немножко.
- Прекрасно, - проговорил Цап-Царапыч. - Вот мы сейчас туда все отправимся и там на месте это и выясним. Нуте-с...
Но нас так страшила самая возможность снова очутиться на этих проклятых санках, что мы предложили Цап-Царапычу ехать одному, обещая идти рядом пешком.
Ничего не подозревавший Цап-Царапыч взгромоздился на высокое сиденье. Он запахнулся пышной меховой полостью, взял в руки вожжи, подергал их, почмокал губами, а когда это не помогло, стегнул легонько Гамбита по спине. В ту же минуту нас разметало в разные стороны, в лицо нам полетели комья снега. Когда мы отряхнулись и протерли глаза, за углом уже исчезали полуопрокинутые санки. На них, кое-как держась и что-то вопя, от нас унесся наш несчастный надзиратель.
А -за другого угла уже бежал в расстегнутой шубе, в галстуке, сбитом набок, хозяин Гамбита, господин Карл Цванциг, крича страшным голосом:
- Карауль!.. Конокради!.. Затержать!..
И где-то уже заливался полицейский свисток. Как у них там потом все выяснилось, мы не пытались разузнать... Но и сам наш надзиратель после каникул ни слова не сказал нам о ночном происшествии. Так начался для нас Новый год - год 1917.
_______


Подготовлено Подкастом Старого Радио, 2/I-2016